«Женщины для детей, мальчики для удовольствия» — афганская пословица.

Бача-бази — детская проституция и сексуальное рабство, в которое вовлекаются мальчики допубертатного возраста. Бача исполняют эротические танцы в женском образе, при желании клиенты могут «купить» исполнителя для сексуального удовлетворения.



Бача-бази в переводе с персидского означает «играть с мальчиками». Основные регионы распространения «бача-бази» — Афганистан и Пакистан. В Афганистане многие мужчины держат бача как показатель достояния и статуса, бизнес по продаже бача-бази процветает. Эта практика незаконна и официально не существует, но в реальности широко распространена, многие заказчики бача-бази— военные командиры.
Частично явление бача-бази вызвано строгостью афганских нравов в отношении общения между полами: мужчине запрещено говорить с женщиной, не являющейся близкой родственницей, до того как он сделает ей предложение о свадьбе. В Афганистане распространена пословица «Женщины для детей, мальчики для удовольствия», поэтому бача могут жить вместе со своими «хозяевами» даже после женитьбы последних.
Практика «бача-бази» появилась в регионе давно: в IX- X веках. До Первой мировой войны она была широко распространена, а затем в значительной мере сократилась, по крайней мере в крупных городах. Это произошло из-за неодобрения колониальных властей: Российской империи, Британской империи и Франции.

Мальчики-плясуны
Художник Василий Верещагин описал явление «бача-бази» в своих записках «Из путешествия по Средней Азии»: «Крайне униженное положение женщин составляет главную причину одного ненормального явления, каким представляется здешний «батча». В буквальном переводе «батча» значит мальчик, но так как эти мальчики исполняют еще какую-то странную и, как я уже сказал, не совсем нормальную роль, то и слово «батча» имеет еще другой смысл, неудобный для объяснения.



В батчи-плясуны поступают обыкновенно хорошенькие мальчики, начиная лет с восьми, а иногда и более. Из рук неразборчивых на способ добывания денег родителей ребенок попадает на руки к одному, к двум, иногда и многим поклонникам красоты, отчасти немножко и аферистам, которые с помощью старых, окончивших свою карьеру плясунов и певцов выучивают этим искусствам своего питомца, нянчат, одевают, как куколку, нежат, холят и отдают за деньги на вечера для публичных представлений.
Такие публичные представления — «тамаша» мне случалось видеть много раз, но особенно осталось в памяти первое мною виденное, бывшее у одного богатого купца С. А.



«Тамаша» даются почти каждый день в том или в другом доме города, а иногда и во многих разом, перед постом главного праздника байрама, когда бывает более всего свадеб, обыкновенно сопровождающихся подобными представлениями. Тогда во всех концах города слышен стук бубнов и барабанов, крики и мерные удары в ладоши, под такт пения и пляски батчи. Имея в городе мало знакомых, я просил С. А. нарочно устроить «тамашу» и раз, поздним вечером, по уведомлению его, что представление приготовлено и скоро начнется, мы, компанией в несколько человек, отправились к нему в дом.
В воротах и перед воротами дома мы нашли много народа, двор был набит битком, только посередине оставался большой круг, составленный сидящими на земле, чающими представления зрителями. Все остальное пространство двора — сплошная масса голов, народ во всех дверях, по галереям, на крышах (на крышах больше женщины). С одной стороны круга, на возвышении, музыканты с большими бубнами и маленькими барабанами. Около этих музыкантов, на почетное место, усадили нас, к несчастью для наших ушей. Двор был освещен громадным нефтяным факелом, светившим красным пламенем, которое придавало, вместе с темно-лазуревым звездным небом, удивительный эффект сцене.



«Пойдемте-ка сюда»,- шепнул мне один знакомый сарт (сартами называют исконно оседлое население Средней Азии) подмигнув глазком, как это делается при предложении какого-нибудь запретного плода. «Что такое, зачем?» — «Посмотрим, как батчу одевают». В одной из комнат, двери которой, выходящие на двор, были, скромности ради, закрыты, несколько избранных, большею частью из почетных туземцев, почтительно окружали батчу, прехорошенького мальчика, одевавшегося для представления. Его преображали в девочку: подвязали длинные волосы в несколько мелкозаплетенных кос, голову покрыли большим светлым шелковым платком и потом, выше лба, перевязали еще другим, узко сложенным, ярко-красным. Перед батчой держали зеркало, в которое он все время кокетливо смотрелся. Толстый-претолстый сарт держал свечку, другие благоговейно, едва дыша (я не преувеличиваю), смотрели на операцию и за честь считали помочь когда нужно что-нибудь подправить, подержать. В заключение туалета мальчику подчернили брови и ресницы, налепили на лицо несколько мушек (мушка -косметическое средство представляющее собой кусочек чёрного пластыря, тафты или бархата) — и он, действительно преобразившийся в девочку, вышел к зрителям, приветствовавшим его громким, дружным одобрительным криком.



Батча тихо, плавно начал ходить по кругу, он мерно, в такт тихо вторивших бубнов и ударов в ладоши зрителей выступал, грациозно изгибаясь телом, играя руками и поводя головою. Глаза его, большие, красивые, черные, и хорошенький рот имели какое-то вызывающее выражение, временами слишком нескромное. Счастливцы из зрителей, к которым обращался батча с такими многозначительными взглядами и улыбками, таяли от удовольствия и в отплату за лестное внимание принимали возможно униженные позы, придавали своему лицу подобострастные, умильные выражения. «Радость моя, сердце мое»,- раздавалось со всех сторон. «Возьми жизнь мою, — кричали ему, — она ничто перед одною твоею улыбкой». Вот музыка заиграла чаще и громче, следуя ей, танец сделался оживленнее, ноги (батча танцует босиком) стали выделывать ловкие, быстрые движения, руки змеями завертелись около заходившего корпуса. Бубны застучали еще чаще, еще громче, еще быстрее завертелся батча, так что сотни глаз едва успевали следить за его движениями. Наконец, при отчаянном треске музыки и неистовом возгласе зрителей воспоследовала заключительная фигура, после которой танцор или танцовщица, как угодно, освежившись немного поданным ему чаем, снова тихо заходил по сцене, плавно размахивая руками, раздавая улыбки и бросая направо и налево свои нежные, томные, лукавые взгляды.



Интереснейшая, хотя неофициальная и не всем доступная часть представления начинается тогда, когда официальная, то есть пляска и пение, окончилась. Тут начинается угощение батчи, продолжающееся довольно долго. Угощение — очень странное действо, по мнению человека мало знакомого с туземными нравами и обычаями. Вхожу я в комнату во время одной из таких закулисных сцен и застаю такую картину: у стены важно и гордо восседает маленький батча, высоко вздернувши свой носик и прищуря глаза, он смотрит кругом надменно, с сознанием своего достоинства, от него вдоль стен, по всей комнате, сидят, один возле другого, поджавши ноги, на коленях, сарты разных видов, размеров и возрастов — молодые и старые, маленькие и высокие, тонкие и толстые — все, уткнувшись локтями в колени и возможно согнувшись, умильно смотрят на батчу. Они следят за каждым его движением, ловят его взгляды, прислушиваются к каждому его слову.



Счастливец, которого мальчишка удостоит своим взглядом и еще более словом, отвечает самым почтительным, подобострастным образом, скорчив предварительно из лица своего и всей фигуры вид полнейшего ничтожества и сделавши бату (род приветствия, состоящего в дергании себя за бороду), прибавляя постоянно, для большего уважения, слово «таксир» (государь). Кому выпадет честь подать что-либо батче, чашку ли чая или что-либо другое, тот сделает это не иначе как ползком, на коленях. Мальчик принимает все это как нечто должное, ему подобающее, и никакой благодарности выражать за это не считает себя обязанным.
Батча часто содержится несколькими лицами: десятью, пятнадцатью, двадцатью. Все они наперерыв друг перед другом стараются угодить мальчику, на подарки ему тратят последние деньги, забывая часто свои семьи, своих жен, детей, нуждающихся в необходимом, живущих впроголодь.»